– Еще рано.

– Он вам ни в чем не исповедовался, когда вы его видели в последний раз?

– Нет.

– А когда это было?

– Вчера утром. После большого взрыва.

Он подождал, чтобы я мог обдумать ответ. Допрос велся благородно.

– Вас не было дома, когда он зашел к вам вечером?

– Вечером? Нет, я был дома. Я не знал…

– Вам может понадобиться выездная виза. А ведь мы вправе ее задержать на самый неопределенный срок.

– Неужели вы думаете, – сказал я, – что я хочу вернуться на родину?

Виго посмотрел на яркий, безоблачный день за окном. Он заметил с грустью:

– Большинству людей хочется домой.

– Мне здесь нравится. Дома – уйма трудностей.

– Merde!

– Мне лучше уйти. Не то он захочет опечатать и меня тоже.

Виго сказал устало:

– Желаю удачи. Ну и наговорит же он мне неприятностей!

Когда я вышел, атташе стоял возле своего паккарда, пытаясь что-то втолковать шоферу. Атташе был пожилой тучный господин с раздавшимся задом и лицом, которое, казалось, не нуждается в бритве. Он окликнул меня:

– Фаулер, можете вы объяснить этому проклятому шоферу…

Я объяснил.

– Но я ведь говорил ему то же самое… Почему он всегда делает вид, что не понимает по-французски?.

– По-видимому, все дело в произношении.

– Я прожил три года в Париже. Мое произношение сойдет и для этой вьетнамской образины.

– Глас демократии, – сказал я.

– Что?

– Так, по-моему, называется книжка Йорка Гардинга.

– Не понимаю. – Он подозрительно взглянул на корзинку, которую я нес. – Что тут у вас?

– Две пары белых шелковых штанов, две шелковые кофты, несколько пар женских трусиков, – если говорить точнее: ровно три. Все вещи – сугубо местного происхождения. Без американской помощи.

– Вы были у Пайла? – спросил он.

– Да.

– Слышали, что произошло?

– Да.

– Ужасная история, – сказал он. – Просто ужасная.